Егор погнал на реку лошадей. По Баклани густо шел лед. Над всей рекой стоял ровный сплошной шорох. В одном месте, на изгибе, вода прибивала к берегу. Льдины покрупнее устремлялись туда, наползали на берег, разгребая гальку… Показывали скользкие, изъеденные вешней водой морды, нехотя разворачивались и плыли дальше. Умирать... Сразу за рекой начиналась тайга – молчаливая, грязно-серая, хранившая какую-то вечную свою тайну… А дальше к югу, верст за сорок, зазубренной голубой стеной вздыбились горы. Оттуда, с гор, брала начало бешеная Баклань, оттуда пошла теперь ворочать и крошить синий лед.

Безлюдье кругом великое. И кажется, что там, за горами, совсем кончается мир. У бакланских бытовало понятие «горы», «с гор», «в горы», но никто никогда не сказал бы «за горами». Никто не знал, что там. Может, Монголия, может, Китай, что-то чужое. Свое было к северу. Туда и тайга пореже и роднее, и пашни случались, и деревни – редко, правда, там, где милостью божьей тайга уступала людям землю. Уступила она землицы и бакланским – пашни начинались за деревней большой черной плешиной в таежном море. Туда же, к северу, вела единственная дорога из Баклани (к районному селу и уездному городку). А на юг петляли тропки к пасекам, охотничьим избушкам и на покос.

Хозяин этой цирюльни, горец Ибрагим-Оглы, целыми днями лежал на боку или где-нибудь шлялся, и только лишь вечером в его мастерскую заглядывал разный люд. Кроме искусства ловко стричь и брить, Ибрагим-Оглы известен пьющему люду городских окраин как человек, у которого в любое время найдешь запас водки. Вечером у Ибрагима клуб: пропившиеся двадцатники, - так звали здесь чиновников, - мастеровщина-матушка, какое-нибудь забулдыжное лицо духовного звания, старьевщики, карманники, цыгане; да мало ли какого народу находило отраду под гостеприимным кровом Ибрагима-Оглы. А за последнее время стали захаживать к нему кое-кто из учащихся. Отнюдь не дешевизна водки прельщала их, а любопытный облик хозяина, этого разбойника, каторжника. Пушкин, Лермонтов, Толстой - впечатления свежи, ярки, сказочные горцы бегут со страниц и манят юные мечты в романтическую даль, в ущелья, под чинары. Ну как тут не зайти к Ибрагиму-Оглы? Ведь это ж сам таинственный дьявол с Кавказских гор. В плечах широк, в талии тонок, и алый бешмет, как пламя. А глаза, а хохлатые черные брови: взглянет построже - убьет. Вот черт! Но посмотрите на его улыбку, какой он добрый, этот Ибрагим. Ухмыльнется, тряхнет плечами, ударит ладонь в ладонь: алля-алля-гей! - да как бросится под музыку лезгинку танцевать. Вот тогда вы полюбуйтесь Ибрагимом...

Фиолетовое предрассветное небо. Под крышей традиционного дома играет бежевая колонка «Маршал», откуда звучит вступление к Moon River. Вдохновенно напевая мелодию, она разбивает своей морщинистой рукой яйцо о край стальной миски. Затем кладет луковицу на уже старенькую, но с виду все еще аккуратную деревянную разделочную доску и начинает мелко крошить в такт музыке: тук-тук-тук. Порезав кабачок и морковь, она бросает все в миску и начинает помешивать длинными палочками. Маленькие кусочки овощей тонут и выныривают на поверхность. Прямо как люди, что бултыхаются в своих заботах, силясь выплыть... Она понемногу наливает яично-овощную смесь в разогретую прямоугольную сковороду и, двигая палочками, начинает поворачивать поджаренный яичный блин, формируя прямоугольный рулет... Когда омлет уже почти готов, раздается свист парового клапана скороварки. Он начинает подпрыгивать, и ей приходится легонько сдвинуть его в сторону. Над плитой тут же поднимаются клубы горячего белого пара... Она помещает в контейнер яичный рулет и блинчик с кунжутными листьями, фруктовый салат, приправленные специями листья капусты и две толстые говяжьи котлетки. Затем привычным движением вынимает из ящика длинный лист бумаги и черными чернилами выводит на нем:

– Говорят, в мире нет болезни, которую нельзя вылечить едой. Желаю тебе не страдать ни душой, ни телом!